Неточные совпадения
Сие глубокое творенье
Завез кочующий купец
Однажды к ним в уединенье
И для Татьяны наконец
Его с разрозненной Мальвиной
Он уступил за три с полтиной,
В придачу взяв еще за них
Собранье басен площадных,
Грамматику, две Петриады,
Да Мармонтеля третий
том.
Мартын Задека стал потом
Любимец Тани… Он отрады
Во всех печалях ей дарит
И безотлучно с нею спит.
— Ну, расспросите у него, вы увидите, что… [В рукописи четыре слова не разобрано.] Это всезнай, такой всезнай, какого вы нигде не найдете. Он мало
того что знает, какую почву что любит, знает, какое соседство для кого нужно, поблизости какого леса нужно
сеять какой хлеб. У нас у всех земля трескается от засух, а у него нет. Он рассчитает, насколько нужно влажности, столько и дерева разведет; у него все играет две-три роли: лес лесом, а полю удобренье от листьев
да от тени. И это во всем так.
Что Ноздрев лгун отъявленный, это было известно всем, и вовсе не было в диковинку слышать от него решительную бессмыслицу; но смертный, право, трудно даже понять, как устроен этот смертный: как бы ни была пошла новость, но лишь бы она была новость, он непременно сообщит ее другому смертному, хотя бы именно для
того только, чтобы сказать: «Посмотрите, какую ложь распустили!» — а другой смертный с удовольствием преклонит ухо, хотя после скажет сам: «
Да это совершенно пошлая ложь, не стоящая никакого внимания!» — и вслед за
тем сей же час отправится искать третьего смертного, чтобы, рассказавши ему, после вместе с ним воскликнуть с благородным негодованием: «Какая пошлая ложь!» И это непременно обойдет весь город, и все смертные, сколько их ни есть, наговорятся непременно досыта и потом признают, что это не стоит внимания и не достойно, чтобы о нем говорить.
Как-то в жарком разговоре, а может быть, несколько и выпивши, Чичиков назвал другого чиновника поповичем, а
тот, хотя действительно был попович, неизвестно почему обиделся жестоко и ответил ему тут же сильно и необыкновенно резко, именно вот как: «Нет, врешь, я статский советник, а не попович, а вот ты так попович!» И потом еще прибавил ему в пику для большей досады: «
Да вот, мол, что!» Хотя он отбрил таким образом его кругом, обратив на него им же приданное название, и хотя выражение «вот, мол, что!» могло быть сильно, но, недовольный
сим, он послал еще на него тайный донос.
— Иду. Сейчас.
Да, чтоб избежать этого стыда, я и хотел утопиться, Дуня, но подумал, уже стоя над водой, что если я считал себя до
сей поры сильным,
то пусть же я и стыда теперь не убоюсь, — сказал он, забегая наперед. — Это гордость, Дуня?
«Если действительно все это дело сделано было сознательно, а не по-дурацки, если у тебя действительно была определенная и твердая цель,
то каким же образом ты до
сих пор даже и не заглянул в кошелек и не знаешь, что тебе досталось, из-за чего все муки принял и на такое подлое, гадкое, низкое дело сознательно шел?
Да ведь ты в воду его хотел сейчас бросить, кошелек-то, вместе со всеми вещами, которых ты тоже еще не видал… Это как же?»
Да! лучше выбросить! — повторял он, опять садясь на диван, — и сейчас,
сию минуту, не медля!..» Но вместо
того голова его опять склонилась на подушку; опять оледенил его нестерпимый озноб; опять он потащил на себя шинель.
Да и
то статский советник Клопшток, Иван Иванович, — изволили слышать? — не только денег за шитье полдюжины голландских рубах до
сих пор не отдал, но даже с обидой погнал ее, затопав ногами и обозвав неприлично, под видом, будто бы рубашечный ворот сшит не по мерке и косяком.
Сидел в мое время один смиреннейший арестант целый год в остроге, на печи по ночам все Библию читал, ну и зачитался,
да зачитался, знаете, совсем,
да так, что ни с
того ни с
сего сгреб кирпич и кинул в начальника, безо всякой обиды с его стороны.
И с самим человеком творилось столько непонятного: живет-живет человек долго и хорошо — ничего,
да вдруг заговорит такое непутное, или учнет кричать не своим голосом, или бродить сонный по ночам; другого, ни с
того ни с
сего, начнет коробить и бить оземь. А перед
тем как сделаться этому, только что курица прокричала петухом
да ворон прокаркал над крышей.
—
Да как же это я вдруг, ни с
того ни с
сего, на Выборгскую сторону…
Там есть и добрая волшебница, являющаяся у нас иногда в виде щуки, которая изберет себе какого-нибудь любимца, тихого, безобидного, другими словами, какого-нибудь лентяя, которого все обижают,
да и осыпает его, ни с
того ни с
сего, разным добром, а он знай кушает себе
да наряжается в готовое платье, а потом женится на какой-нибудь неслыханной красавице, Милитрисе Кирбитьевне.
Но
сие искусство
да пребудет в вас мертво, доколе собственная сохранность
того не востребует.
Да не оскорбится
сим сердце твое, отец чадолюбивый; естество
того требует.
Но нередкий в справедливом негодовании своем скажет нам:
тот, кто рачит о устройстве твоих чертогов,
тот, кто их нагревает,
тот, кто огненную пряность полуденных растений сочетает с хладною вязкостию северных туков для услаждения расслабленного твоего желудка и оцепенелого твоего вкуса;
тот, кто воспеняет в сосуде твоем сладкий сок африканского винограда;
тот, кто умащает окружие твоей колесницы, кормит и напояет коней твоих;
тот, кто во имя твое кровавую битву ведет со зверями дубравными и птицами небесными, — все
сии тунеядцы, все
сии лелеятели, как и многие другие, твоея надменности высятся надо мною: над источившим потоки кровей на ратном поле, над потерявшим нужнейшие члены тела моего, защищая грады твои и чертоги, в них же сокрытая твоя робость завесою величавости мужеством казалася; над провождающим дни веселий, юности и утех во сбережении малейшия полушки,
да облегчится, елико
то возможно, общее бремя налогов; над не рачившим о имении своем, трудяся деннонощно в снискании средств к достижению блаженств общественных; над попирающим родством, приязнь, союз сердца и крови, вещая правду на суде во имя твое,
да возлюблен будеши.
Если кто
сие наше попечительное постановление презрит или против такового нашего указа подаст совет, помощь или благоприятство своим лицом или посторонним, —
тем самым подвергает себя осуждению на проклятие,
да сверх
того лишен быть имеет
тех книг и заплатит сто золотых гульденов пени в казну нашу. И
сего решения никто без особого повеления
да нарушить не дерзает. Дано в замке С. Мартына, во граде нашем Майнце, с приложением печати нашей. Месяца януария, в четвертый день 1486 года».
Если когда проникну
сию сплоченную толпу,
то, подняв бич гонения, все тебя окружающие тщатся меня изгнать из обиталища твоего; бди убо,
да паки не удалюся от тебя.
Городничий (в сторону).О, тонкая штука! Эк куда метнул! какого туману напустил! разбери кто хочет! Не знаешь, с которой стороны и приняться. Ну,
да уж попробовать не куды пошло! Что будет,
то будет, попробовать на авось. (Вслух.)Если вы точно имеете нужду в деньгах или в чем другом,
то я готов служить
сию минуту. Моя обязанность помогать проезжающим.
Городничий (запальчиво).Как ни
се ни
то? Как вы смеете назвать его ни
тем ни
сем,
да еще и черт знает чем? Я вас под арест…
Я, кажется, всхрапнул порядком. Откуда они набрали таких тюфяков и перин? даже вспотел. Кажется, они вчера мне подсунули чего-то за завтраком: в голове до
сих пор стучит. Здесь, как я вижу, можно с приятностию проводить время. Я люблю радушие, и мне, признаюсь, больше нравится, если мне угождают от чистого сердца, а не
то чтобы из интереса. А дочка городничего очень недурна,
да и матушка такая, что еще можно бы… Нет, я не знаю, а мне, право, нравится такая жизнь.
Не знаю, чем я заслужил доверенность моего нового приятеля, — только он, ни с
того ни с
сего, как говорится, «взял»
да и рассказал мне довольно замечательный случай; а я вот и довожу теперь его рассказ до сведения благосклонного читателя.
— Я тебя любил, я люблю тебя без ума, без памяти — и как подумаю я теперь, что ты этак, ни с
того ни с
сего, здорово живешь, меня покидаешь
да по свету скитаться станешь — ну, и представляется мне, что не будь я голяк горемычный, не бросила ты бы меня!
— В кусочки,
да! Хлебушка у них — ни поесть, ни
посеять. А в магазее хлеб есть, лежит. Просили они на посев — не вышло, отказали им. Вот они и решили самосильно взять хлеб силою бунта, значит. Они еще в среду хотели дело это сделать,
да приехал земской, напугал. К
тому же и день будний, не соберешь весь-то народ, а сегодня — воскресенье.
Клим, давно заметив эту его привычку, на
сей раз почувствовал, что Дронов не находит для историка темных красок
да и говорит о нем равнодушно, без оживления, характерного во всех
тех случаях, когда он мог обильно напудрить человека пылью своей злости.
По Лене живут все русские поселенцы и, кроме
того, много якутов: оттого все русские и здесь говорят по-якутски, даже между собою. Все их сношения ограничиваются якутами
да редкими проезжими. Летом они занимаются хлебопашеством,
сеют рожь и ячмень, больше для своего употребления, потому что сбывать некуда.
Те, которые живут выше по Лене, могут сплавлять свои избытки по реке на золотые прииски, находящиеся между городами Киренском и Олекмой.
Ни разу не пришло ему на мысль: а что, кабы
сим благополучным людям
да кровь пустить? напротив
того, наблюдая из окон дома Распоповой, как обыватели бродят, переваливаясь, по улицам, он даже задавал себе вопрос: не потому ли люди
сии и благополучны, что никакого сорта законы не тревожат их?
— Свадьбу? Дал бы я тебе свадьбу!.. Ну,
да для именитого гостя… завтра вас поп и обвенчает. Черт с вами! Пусть комиссар увидит, что значит исправность! Ну, ребята, теперь спать! Ступайте по домам!.. Сегодняшний случай припомнил мне
то время, когда я… — При
сих словах голова пустил обыкновенный свой важный и значительный взгляд исподлобья.
— Э, кум! оно бы не годилось рассказывать на ночь;
да разве уже для
того, чтобы угодить тебе и добрым людям (при
сем обратился он к гостям), которым, я примечаю, столько же, как и тебе, хочется узнать про эту диковину. Ну, быть так. Слушайте ж!
— Ну, так: ему если пьяница
да бродяга, так и его масти. Бьюсь об заклад, если это не
тот самый сорванец, который увязался за нами на мосту. Жаль, что до
сих пор он не попадется мне: я бы дала ему знать.
— А! Иван Федорович! — закричал толстый Григорий Григорьевич, ходивший по двору в сюртуке, но без галстука, жилета и подтяжек. Однако ж и этот наряд, казалось, обременял его тучную ширину, потому что пот катился с него градом. — Что же вы говорили, что сейчас, как только увидитесь с тетушкой, приедете,
да и не приехали? — После
сих слов губы Ивана Федоровича встретили
те же самые знакомые подушки.
Но вопрос
сей, высказанный кем-то мимоходом и мельком, остался без ответа и почти незамеченным — разве лишь заметили его,
да и
то про себя, некоторые из присутствующих лишь в
том смысле, что ожидание тления и тлетворного духа от тела такого почившего есть сущая нелепость, достойная даже сожаления (если не усмешки) относительно малой веры и легкомыслия изрекшего вопрос
сей.
— Ты это про что? — как-то неопределенно глянул на него Митя, — ах, ты про суд! Ну, черт! Мы до
сих пор все с тобой о пустяках говорили, вот все про этот суд, а я об самом главном с тобою молчал.
Да, завтра суд, только я не про суд сказал, что пропала моя голова. Голова не пропала, а
то, что в голове сидело,
то пропало. Что ты на меня с такою критикой в лице смотришь?
—
Да за что мне любить-то вас? — не скрывая уже злобы, огрызнулся Ракитин. Двадцатипятирублевую кредитку он сунул в карман, и пред Алешей ему было решительно стыдно. Он рассчитывал получить плату после, так чтобы
тот и не узнал, а теперь от стыда озлился. До
сей минуты он находил весьма политичным не очень противоречить Грушеньке, несмотря на все ее щелчки, ибо видно было, что она имела над ним какую-то власть. Но теперь и он рассердился...
Знаете, я вас до
сих пор почти не уважала…
то есть уважала,
да на равной ноге, а теперь буду на высшей уважать…
— Правда, вы не мне рассказывали; но вы рассказывали в компании, где и я находился, четвертого года это дело было. Я потому и упомянул, что рассказом
сим смешливым вы потрясли мою веру, Петр Александрович. Вы не знали о
сем, не ведали, а я воротился домой с потрясенною верой и с
тех пор все более и более сотрясаюсь.
Да, Петр Александрович, вы великого падения были причиной! Это уж не Дидерот-с!
—
То ли еще узрим,
то ли еще узрим! — повторили кругом монахи, но отец Паисий, снова нахмурившись, попросил всех хотя бы до времени вслух о
сем не сообщать никому, «пока еще более подтвердится, ибо много в светских легкомыслия,
да и случай
сей мог произойти естественно», — прибавил он осторожно, как бы для очистки совести, но почти сам не веруя своей оговорке, что очень хорошо усмотрели и слушавшие.
Опять-таки и
то взямши, что никто в наше время, не только вы-с, но и решительно никто, начиная с самых даже высоких лиц до самого последнего мужика-с, не сможет спихнуть горы в море, кроме разве какого-нибудь одного человека на всей земле, много двух,
да и
то, может, где-нибудь там в пустыне египетской в секрете спасаются, так что их и не найдешь вовсе, —
то коли так-с, коли все остальные выходят неверующие,
то неужели же всех
сих остальных,
то есть население всей земли-с, кроме каких-нибудь
тех двух пустынников, проклянет Господь и при милосердии своем, столь известном, никому из них не простит?
Да и множество сверх
того являлось подобных
сему признаков, по которым неповинного слугу и захватили.
— О
да, всё…
то есть… почему же вы думаете, что я бы не понял? Там, конечно, много сальностей… Я, конечно, в состоянии понять, что это роман философский и написан, чтобы провести идею… — запутался уже совсем Коля. — Я социалист, Карамазов, я неисправимый социалист, — вдруг оборвал он ни с
того ни с
сего.
Да и многое из самых сильных чувств и движений природы нашей мы пока на земле не можем постичь, не соблазняйся и
сим и не думай, что
сие в чем-либо может тебе служить оправданием, ибо спросит с тебя судия вечный
то, что ты мог постичь, а не
то, чего не мог, сам убедишься в
том, ибо тогда все узришь правильно и спорить уже не станешь.
А коли я именно в
тот же самый момент это все и испробовал и нарочно уже кричал
сей горе: подави
сих мучителей, — а
та не давила,
то как же, скажите, я бы в
то время не усомнился,
да еще в такой страшный час смертного великого страха?
Похоже было на
то, что джентльмен принадлежит к разряду бывших белоручек-помещиков, процветавших еще при крепостном праве; очевидно, видавший свет и порядочное общество, имевший когда-то связи и сохранивший их, пожалуй, и до
сих пор, но мало-помалу с обеднением после веселой жизни в молодости и недавней отмены крепостного права обратившийся вроде как бы в приживальщика хорошего тона, скитающегося по добрым старым знакомым, которые принимают его за уживчивый складный характер,
да еще и ввиду
того, что все же порядочный человек, которого даже и при ком угодно можно посадить у себя за стол, хотя, конечно, на скромное место.
— Хорошо добро: ни с
того ни с
сего взять чужие деньги, бриллианты,
да еще какую-нибудь Голендуху Парамоновну в придачу.
—
То и ладно,
то и ладно: значит, приспособился к потребностям государства, вкус угадал, город успокоивает. Теперь война, например, с врагами: все двери в отечестве на запор. Ни человек не пройдет, ни птица не пролетит, ни амбре никакого не получишь, ни кургузого одеяния, ни марго, ни бургонь — заговейся! А в
сем богоспасаемом граде источник мадеры не иссякнет у Ватрухина!
Да здравствует Ватрухин! Пожалуйте, сударыня, Татьяна Марковна, ручку!
Но и на новых местах их ожидали невзгоды. По неопытности они
посеяли хлеб внизу, в долине; первым же наводнением его смыло, вторым — унесло все сено; тигры поели весь скот и стали нападать на людей. Ружье у крестьян было только одно,
да и
то пистонное. Чтобы не умереть с голода, они нанялись в работники к китайцам с поденной платой 400 г чумизы в день. Расчет производили раз в месяц, и чумизу
ту за 68 км должны были доставлять на себе в котомках.
«Теперь» — это значит, когда ж?
да когда угодно с
той поры, как она поселилась в Сергиевской улице, и вот до
сих пор.
Воплотившийся Бог до конца разделил судьбу испорченного грехом мира и человека, до крестной муки и смерти [«На землю сшел еси,
да спасеши Адама, и на земли не обрет
сего, Владыко, даже до ада снизшел, еси ищай» (Утреня Великой Субботы, Похвалы, статья первая, ст. 25).], и все отдельные моменты земной жизни Спасителя представляют как бы единый и слитный акт божественной жертвы [Интересную литургическую иллюстрацию этой мысли мы имеем в
том малоизвестном факте, что богослужения пред Рождеством Христовым включают в себя сознательные и преднамеренные параллели богослужению Страстной седмицы, преимущественно Великой Пятницы и Субботы, и отдельные, притом характернейшие песнопения воспроизводятся здесь лишь с необходимыми и небольшими изменениями.
Господь молился, часто и подолгу,
то радостно-торжественно («славлю Тебя, Отче неба и земли [Неточная цитата из Евангелия от Матфея, 11:25 (
то же — Лк. 10:21).]),
то напряженно-мучительно (Гефсиманская молитва [Или «моление о чаше»: «
Да минует Меня чаша
сия; впрочем не как Я хочу, но как Ты» (Мф. 26:26; Мк. 14:36; Лк. 22:42).]), и молитве Господней [«Отче наш…» Мф. 6:9-13.] научил Своих учеников (как и Иоанн научил своих).
— Как это ты в тридцать лет не научился говорить?.. таскает — как это таскать дрова? — дрова носят, а не таскают. Ну, Данило, слава богу, господь сподобил меня еще раз тебя видеть. Прощаю тебе все грехи за
сей год и овес, который ты тратишь безмерно, и
то, что лошадей не чистишь, и ты меня прости. Потаскай еще дровец, пока силенка есть, ну, а теперь настает пост, так вина употребляй поменьше, в наши лета вредно,
да и грех.
— На что же это по трактирам-то, дорого стоит,
да и так нехорошо женатому человеку. Если не скучно вам со старухой обедать — приходите-ка, а я, право, очень рада, что познакомилась с вами; спасибо вашему отцу, что прислал вас ко мне, вы очень интересный молодой человек, хорошо понимаете вещи, даром что молоды, вот мы с вами и потолкуем о
том о
сем, а
то, знаете, с этими куртизанами [царедворцами (от фр. courtisan).] скучно — все одно: об дворе
да кому орден дали — все пустое.